История о старике Кулебякине, плаксивой кобыле Миле и жеребенке Равкине



Улицкая Людмила — История о старике Кулебякине, плаксивой кобыле Миле и жеребенке Равкине

История о старике Кулебякине, плаксивой кобыле Миле и жеребенке Равкине

Художник: Зеленина Елена

Старик Кулебякин был добрейший человек. Если бы не так, он давно бы уже переехал из своего деревенского домика-развалюхи в новую просторную однокомнатную квартиру в самом центре города. Но по своей доброте он не мог не считаться с кобылой Милой, которая жила у него уже больше двадцати лет. А она всякий раз, когда он затевал разговор о переезде, начинала плакать. И приходилось им вдвоем, старику Кулебякину и жеребенку Равкину, её утешать. А утешать её было совсем не просто. Старик бежал в станционный буфет за двенадцать километров и покупал там булочку с маком, а жеребёнок Равкин чего только ни делал, чтобы утешить плаксивую кобылу Милу: на дудочке играл, кувыркался, ходил на передних ногах, проигрывал ей в шахматы и пел романс “Я помню чудное мгновенье”…

Кое-как Милу утешали, и старик Кулебякин зарекался говорить с ней о переезде, однако долго не выдерживал и – нет-нет – опять заговаривал. Уж больно надоел ему домик-развалюха без водопровода, без газа, с уборной во дворе. Но Мила опять начинала плакать, даже не объясняя никак своего нежелания переезжать.

В конце концов она сказала:

– Кулбякин! Нас загонят на пятый этаж без лифта. Я терпеть не могу высоты. На балконе мне будет страшно, а переезжать в квартиру без балкона обидно, раз у других балконы есть. Я не умею ходить вниз по лестнице, да и вверх по лестнице, признаться, мне тоже не нравится ходить. Я не хочу пить воду из унитаза. Я уже старая кобыла, я хочу умереть в своем доме, а не в проклятой однокомнатной квартире!

Кулебякин возражал, как мог:
– Мы не поедем на пятый. Нам дадут квартиру на первом этаже. Мы посадим деревья под окном так, чтобы ветки заглядывали в окно. Я никогда не предложу тебе пить из унитаза, будешь пить из своего ведра, к которому ты привыкла. И недалеко от нас, просто в двух шагах, будет кафе, и там можно будет в любой момент купить тебе булочку с маком, а мне – бутылку пива.

Но на Милу такие слова не действовали, – она опять начинала плакать. В конце концов, не выдержал Равкин:
– Послушай, Мила, – сказал он. – Я ещё молодой. У меня вся жизнь впереди. Я хочу получить образование, чтобы в нашей семье был хоть кто-нибудь с высшим образованием. Я хочу стать цирковой лошадью. Неужели ты не понимаешь, что нам необходимо переехать в город, чтобы я мог поступить в цирк.

Мила задумалась, опустив голову. Так она простояла всю ночь и половину следующего дня – она вовсе не была глупой, просто она медленно думала. Наконец, она сказала:
– Равкин, ты прав. Тебе действительно надо получить образование. Сегодня ночью я вспомнила, что когда я была молодой, я тоже хотела стать цирковой лошадью. Но тогда была война, и мне пришлось вместо цирка служить в обозе. Я согласна переехать, только пусть Кулебякин знает, что на пятый этаж я не поеду ни за какие деньги, это — во-первых. А во-вторых, – чтоб каждый день у меня была булочка с маком.

И на всякий случай она опять заплакала.

Равкин немедленно побежал к старику Кулебякину сообщить, что Мила согласна переезжать, а уж потом взял свою дудочку и стал играть Миле самую весёлую из известных ему песен.

В один прекрасный день Кулебякин сложил в тележку все свои пожитки: ведро, кастрюлю, веник, телевизор, который никогда не работал, три подушки, ложку и свои вставные зубы, которые были очень красивые, но такие неудобные, что он держал их обыкновенно на окошке просто для красоты.

Потом Кулебякин долго извинялся перед Милой, что ей придется их перевозить. Наконец, он запряг её, и они поехали. То есть поехала тележка, а Кулебякин, конечно, шёл позади и подталкивал тележку. Равкин бежал рядом, с ключом от новой квартиры в зубах, а Мила на всякий случай плакала.

Наконец, они доехали до центра города и остановились около очень симпатичного пятиэтажного дома, в котором все квартиры были заселены, кроме одной, на первом этаже. В неё и въезжали. Кулебякин вносил вещи, а Мила стояла у подъезда и крутила головой, и слезы от этого падали в разные стороны, на большое расстояние, и весь дом видел, как убивается кобыла Мила, переезжая на новую квартиру.

Старик Кулебякин тихонько просил её перестать плакать, потому что жильцы дома могут подумать, что он плохо с ней обращается, и вызвать полицию.

Равкину в новой квартире всё очень нравилось – и газ, и водопровод, и выключатели. Он быстро научился пользоваться всеми этими штучками, а Мила плакала не переставая, так что старику Кулебякину пришлось подставить ведро, чтобы она не мочила паркет, потому что он от воды, то есть от слез, портился. И быстро сбегал за булочкой.

На следующее утро, а это было воскресенье, самый рабочий из всех рабочих дней в цирке, Равкин проснулся очень рано, надел кулебякинскую кепочку, причем без спросу, – Кулебякин, конечно, разрешил бы, но он ещё спал, и Равкин не хотел его будить, – и побежал в цирк.

Он подошёл к служебному входу и спросил у швейцара в униформе с большими металлическими пуговицами, нельзя ли видеть директора.

– А по какому вопросу? – спросил швейцар.

– Видите ли, я бы хотел поступить в цирк учиться, то есть работать. В общем, я не умею ничего такого, что мне хотелось бы… – тут Равкин совершенно запутался и замолк.

Швейцар смотрел на него строго и задумчиво, как будто решал что-то. И Равкин подумал, что, наверное, он и есть директор цирка.

– Нет, – сказал швейцар. – Ты нам не подойдешь. У нас уже есть лошади. Вот если бы ты был лев, тогда можно было бы ещё подумать.

– Нет, – вздохнул Равкин, – я не лев, я жеребёнок.

– Ну, тогда хоть леопард!

– Нет, я не леопард. Я жеребёнок.

– Ну ладно, не огорчайся. В конце концов, я тоже не директор цирка, нанимать зверей не моя забота. Зайди к директору, вон по тому коридорчику, потом вниз. Первая дверь налево.

И Равкин пошёл к директору. Он нашёл нужную дверь и постучал легонько копытом.

– Войдите, войдите! – раздался голос за дверью.

И Равкин вошел. Толстый лысый человек в майке сидел за столом. Перед ним на столе стояли четыре бутылки лимонада, полный ящик мороженого в стаканчиках и куча леденцовых петушков на палочках.

– Здравствуйте, – пробормотал Равкин.

– Здравствуй, здравствуй, дорогой! Что тебе нужно? Ты, наверное, хочешь работать в цирке, но ничего не умеешь делать, и хотел бы научиться цирковой науке? – спросил Директор.

– Да, – вздохнул Равкин и понял, что всё пропало.

– Ну ладно, поговорим потом. Сейчас я как раз собираюсь завтракать. Надеюсь, ты ещё не завтракал? Давай-ка поближе к столу. Я терпеть не могу есть в одиночестве.

Равкин сел на стул, который подвинул ему Директор. Директор дал Равкину бутылку лимонада, четыре порции мороженого и двух петушков. Пока Равкин любовался этими красными петушками, чья-то маленькая коричневая ручка – раз-раз! – и вытянула их из-под носа. Это была обезьянка, которая до этого момента сидела тихо на шкафу и ни во что не вмешивалась. Директор увидел, как она стащила петушков, и сделал ей замечание:
– Генриетта, отдай петушков. Да, кстати, как тебя зовут?

– Равкин.

– Так вот, Генриетта, отдай петушков Равкину, а то вообще ничего не получишь.

Как ни странно, бесцеремонная обезьянка послушалась и сунула петушков Равкину прямо в ухо.

– Так, так, так, – сказал Директор. – Сейчас я тебя расшифрую. Ты, наверное, сын Радия и Виконтессы?

– Нет, – удивился Равкин.

– Тогда ты наверное сын Раймоны и Виктора?

– Нет.

– Так откуда же образовалось твое имя? Разве ты не знаешь, как называют жеребят? Берут первые буквы имени их родителей и получают новое имя. Например, мать Балерина, отец – Дар. Их ребенок будет Бал-да. Да. Не очень красивое имя получилось. Возьмем другой пример: мать – Даная, отец – Морской, их жеребенку дадут имя Мор-да. Да. Опять не очень красиво получилось. Так ты скажи, как же твое-то имя образовалось?

– Да никак особенно, – ответил Равкин. – Просто в тот день, когда старик Кулебякин нашел меня совсем маленького на выгоне, как раз выросла новая зеленая травка. Он взял зеленую краску, другой у него и не было, и написал на загородке ТРАВКИН, но первая доска держалась на одном гвоздике, я взбрыкнул копытом, и она оторвалась вместе с первой буквой, и вместо ТРАВКИН я сделался РАВКИН.

– Да, очень интересно, – кивнул Директор. – Да ты ешь мороженое. Какое ты больше всего любишь? Я – фруктовое.

– А я еще никогда не пробовал мороженого, – сказал Равкин.

– Да ты что? – изумился Директор. – Неужели такие существа на свете бывают? Скорей попробуй, как оно тебе?

Равкин аккуратно положил в рот стаканчик с мороженым и закрыл глаза. Он молчал.

– Ну, как оно тебе? – нервничал Директор. – Ну, что же ты молчишь? Нравится?

Равкин молчал.

– Что, не нравится?

Но Равкин все молчал. А потом сказал:

– Это, как его, мороженое – просто как музыка во рту. И оно растаяло как музыка, но что-то прекрасное во мне осталось, как остается после музыки.

– Вот именно! Вот именно! – закричал Директор, – Возьми фруктовое, розовое, оно имеет отношение к «Венскому вальсу».

И они съели весь ящик мороженого. Обезьянка сидела на шкафу и скалила зубы, – ей Директор не дал мороженого, потому что у неё вчера болело гордо. Она грызла леденцовых петушков вместе с палочками и сердилась.

Когда мороженое было съедено, Директор спросил Равкина:

– Ты умеешь бегать по кругу?

– Я никогда не пробовал, так что можно считать, что не умею, – честно признался Равкин.

– А ты умеешь брать барьеры?

– А что это такое? – переспросил Равкин.

– Это значит на полном бегу перепрыгнуть через заборчик, – объяснил Директор.

– Этого мне тоже не приходилось делать.

– Так. Танцевать ты, конечно, тоже не умеешь. Это плохо, что ты ничего не умеешь. Но всё-таки пойдём на арену, ты пробежишь кружок-другой, а я посмотрю, как это у тебя получается.

И они вышли на арену. Ах, как понравилась Равкину арена!

Она была посыпана опилками, и пахли они так восхитительно, что Равкин подумал, что сегодня у него самый счастливый день в жизни, потому что он ел мороженое и видел арену цирка, и что теперь весь остаток жизни он будет вспоминать об этом счастливом дне.

– Ну, чего ты мешкаешь, иди сюда и пробеги кружок.

Равкин стал бегать по кругу, пока Директор не остановил его:

– Плохо дело. Ты слишком забрасываешь задние ноги при беге и задираешь голову, это никуда не годится. Попробуй теперь взять барьер.

Равкин разбежался и прыгнул. Он прыгнул гораздо выше барьера, но его прыжок был скорее в высоту, чем в длину, и поэтому, когда он приземлялся, задние копыта зацепили барьерчик, и он упал на желтые опилки вместе с барьерчиком.

– Да-а, – задумчиво произнес Директор. – Ну просто не знаю, к чему тебя приспособить. Может, ты умеешь ходить на задних ногах?

– Нет. Не умею. Только на передних, – чуть не плача, сказал Равкин.

– Ты хочешь сказать, что умеешь ходить только на всех четырех?

– Нет, я хочу сказать, что я не умею ходить на одних задних, я умею ходить только на одних передних. Да что толку, если нужно как раз на задних…

– А ну покажи, – попросил Директор просто так, на всякий случай.

И тогда Равкин задрал вверх задние ноги и пошел не спеша на передних вокруг арены. Он сделал полный круг и остановился возле потрясенного Директора.

– Ну, я тебе скажу… – развел Директор коротенькими руками. – А что ты еще умеешь делать?

– Да я же говорю, ничего.

– Да, ты говоришь – ничего, а после показываешь такой удивительный номер. Вот я потому и спрашиваю, что еще ты умеешь делать?

– Ничего.

– Ладно. Того, что ты умеешь, вполне достаточно, чтобы взять тебя в цирк.

Равкин опустился от неожиданности на все четыре ноги и тихо сказал:

– Это правда? Ты не шутишь?

– Какие тут шутки! У тебя готовый номер – жеребёнок, который ходит на передних ногах. Я ужасно рад, что ты пришёл к нам в цирк. Даже если бы ты умел петь романсы или играть на дудочке, я бы не смог обрадоваться больше, чем сейчас! – сказал Директор.

– Послушай, но всё-таки немного бы обрадовался? Я ведь немного умею петь и играть на дудочке. Только дудочка осталась дома. Но я могу за ней сбегать!

– На тебе дудочку! – и Директор немедленно вынул из кармана деревянную дудочку.

Равкин сел на стул и заиграл. Потом Директор взял у него дудочку и заиграл сам. Пожалуй, Директор играл несколько лучше, чем Равкин, но зато когда Равкин запел своим прекрасным голосом романс «Я помню чудное мгновенье», Директор прослезился. А когда Равкин дошел до «Я встретил вас», Директор попросил немедленно прекратить пение, потому что врачи категорически запретили ему волноваться, а он чувствует себя таким взволнованным, как никогда в жизни.

Директор пожал Равкину копыто, поцеловал в холку и попросил, чтобы он немедленнно привел в цирк своих родителей.

– Я приведу кобылу Милу и старика Кулебякина, они у меня вместо родителей, – сказал Равкин и побежал домой, высоко задирая на бегу задние ноги и закидывая голову, но это уже не имело никакого значения. Он был уже принят в цирк!

Когда он прибежал домой, кобыла Мила, как всегда, плакала, на этот раз из-за того, что в комнате не было изгороди, на которую она привыкла класть подушку, прежде чем положить на подушку голову. Старик Кулебякин вбил гвоздик и повесил на него подушку, но так Миле не нравилось, и она теперь плакала, зачем она допустила такую глупость и согласилась переехать в город.

Кулебякин уже побежал в кафе за булочкой, а по дороге ему еще нужно было раздобыть доску, чтобы сделать на стене полочку для подушки или, может, если Миле не понравится полочка, сбить загородку, на которую она сможет положить подушку, а уж на подушку – голову.

– Мила! – закричал Равкин с порога. – Меня приняли в цирк! Пойдем скорее к Директору, он хочет познакомиться с тобой и с Кулебякиным!

– Ты сошел с ума, я никуда не пойду в таком виде. У меня заплаканные глаза, и вообще я сегодня плохо выгляжу! – отрезала Мила.

– Мила! – взмолился Равкин. – У тебя всегда заплаканные глаза, и выглядишь ты, по-моему, всегда одинаково. А Директор цирка очень хочет с тобой познакомиться.

В это время пришёл Кулебякин с доской и булочкой с маком. Равкин ему рассказал всё, как было, и Кулебякин страшно обрадовался и начал уговаривать Милу поскорее привести себя в порядок и идти в цирк. Мила, наконец, пошла в ванную и долго там сморкалась, всхлипывала, причёсывалась и пудрилась. Вышла она при полном параде и даже с ленточкой в гриве. Кулебякин и Равкин даже удивились, какая она еще интересная кобыла (откровенно говоря, она была совсем не молодая, ведь двадцать лошадиных это совершенно не то же самое, что двадцать человечьих).

И вот они втроем пошли в цирк: впереди бежал Равкин в кулебякинской кепочке, которую ему Кулебякин на радостях подарил, а позади шла очень интересная кобыла Мила и старик Кулебякин в старой пилотке, которая сохранилась ещё с того военного времени, когда он служил в обозе. Вид у них был очень торжественный.

Так и пришли они к Директору цирка. Директор ждал их у себя в кабинете, и на столе перед ним стоял полный ящик мороженого. Директор тут же пригласил их к столу – пообедать мороженым. Но кобыла отказалась, сказав, что любит только булочки с маком и ничего нового никогда не пробует. Равкин наступил ей под столом на копыто и шепнул:

– Мила, попробуй, это мороженое – вкуснее всего на свете!

Но Мила только фыркнула. Кулебякин, напротив, не стал ломаться, а съел четыре стаканчика, запивая лимонадом. Хотя на самом деле пиво он любил гораздо больше, чем лимонад.

Когда они таким образом пообедали, Директор объявил очень торжественно, что принимает Равкина в цирк, потому что Равкин умеет делать то, чего ни одна лошадь на свете делать не умеет, и что он восхищен стариком Кулебякиным, который сумел Равкина всему этому обучить. Кулебякин только плечами пожал:

– Да я его ничему и не учил. Наоборот, он умеет делать многое такое, чего я сам не могу. Например, Равкин умеет кувыркаться, а я в силу моего возраста совершенно этого не могу. Или взять шахматы: ведь это Равкин меня научил, и с каким трудом! Откровенно говоря, я так ни разу у Равкина и не выиграл…

Тут Мила фыркнула, – она вообще не любила, когда кого-нибудь хвалили:

– Оставь, пожалуйста, Кулебякин, не так уж он хорошо играет. У меня он, между прочим, ни разу не выиграл.

Равкин ужасно смутился. Мила действительно играла в шахматы хорошо, но он никогда не выигрывал просто потому, что не хотел её огорчать.

Директор тотчас же предложил сыграть партию, и Генриетта достала со шкафа деревянную коробку с фигурами…

Вот и все. Осталось рассказать немного. Они все живут теперь при цирке. Равкин выступает на арене – он ходит на передних ногах, играет на дудочке, а «на бис» поёт романсы. Зрители его обожают, хотя никто не верит, что поёт он сам. Все думают, что это транслируют по радио какую-то запись, а жеребёнок только открывает рот. Это потому что уж больно хорошо он поёт. Для лошади.

Мила во время выступлений непременно сидит в первом ряду с недовольным видом, но аккуратно причесанная и с бантиком в гриве. В свободное от выступлений время она играет в шахматы с Директором, но пока что ему ни разу не удалось выиграть. Об этом, конечно, никому не рассказывают, потому что всё равно никто не поверит.

Старик Кулебякин из старой тележки оборудовал настоящий цирковой фургон, обил его парусиной и написал зеленой краской «Здесь живёт знаменитый цирковой жеребёнок Равкин, кобыла Мила и Старик Кулебякин».

Но Мила как увидела эту надпись, начала плакать, – но ни за что не хотела сказать, чем ей эта надпись так не понравилась. Пришлось зачеркнуть. Получилось большое зеленое пятно.

В фургон Кулебякин сложил все свои пожитки: ведро, кастрюлю, веник, сломанный телевизор, три подушки, ложку и свои вставные зубы, которые были очень красивые.

Они путешествуют вместе с цирком. Это всех вполне устраивает: Равкина – потому что он стал цирковой лошадью, кобылу Милу – потому что ей всё-таки не надо жить в городской квартире, а старика Кулебякина – потому что ему на самом деле нужно только одно – чтобы всем было хорошо!